Мы привыкаем с детства, что все наши старания — никчемные потуги. Так нам говорят наши отцы, которые-то, уж точно, делали что-то важное. Они строили мосты, писали научные статьи или день изо дня зарабатывали для всей семьи — на еду, одежду, иногда даже на отпуск, или, может быть, книги. Мы же писали — украдкой, тайком, скрывая от родных грех своей непрактичности. Да и были ли мы родными, если это приходилось скрывать? Там, где другие гордятся, добиваясь успеха, мы боялись его. Потому что  хорошего бегуна похвалят и отправят на Олимпиаду, хорошего математика возьмут в научный институт, хорошему прорабу удастся заработать, продавая стройматериалы, хорошему же писателю скажут: «…а, пописываешь…»

Нас миллионы — тех, кто начинает. Но до финиша доходят единицы. Большинство пугаются трудностей. Я встречала и таких, кто обставлял свое поражение доводами от противного: «Я бросил писать, когда понял, что пишу лучше, чем Хемингуэй». «И?» — хотелось спросить мне, ибо фраза была неоконченной и повисла в воздухе. Самое логичное, что можно сделать, поняв, что пишешь лучше, чем Хемингуэй, это бросить писать, ага. Я тянула паузу, и он закончил: «… но не могу писать лучше Моэма. И зачем?» Это была одна из тех самооправдательных фраз, которым не верит даже тот, кто ее произносит.

Но большинство уходит, огрызаясь. «Мне нужно работать, а не заниматься глупостями», «разве кому-то сейчас нужна литература?», «я поумнел» — говорят они. Но правда в том, что став хорошим и поняв, что пишешь лучше, чем Хемингуэй, ты будешь вынужден поднять голову и выйти из укрытия безопасных стен, вытащить — то ли бумаги из стола, то ли распечатки из недр компьютера — и предъявить все это придирчивому свидетелю, который брезгливо скажет: «… а, пописываешь…». Словно его мнение — это истина в последней инстанции.

Мы забываем при этом, что никто, кроме нас, не знает, что мы вышли в мир оголенными. О том, что наши тексты являются нашей кожей, а наши персонажи отражают нас самих — неизвестно никому. Мы боимся осуждения и жадно ищем защиты, раня себя и друг друга придуманной силой, холодностью, концептуальностью, интеллектуализацией.

Мы отличаемся от других. Мы пришли в этот мир больными: мы, в отличие от других, способны чувствовать и видеть. Наши герои разговаривают с нами, разрывают наше восприятие, вырываются наружу, становятся перед нами и укоряют нас за малодушие. Мы кричим там, где другие не успевают ничего даже ощутить. Страницы наших книг — они и есть наша броня, наша кожа и наши иглы. Мы так живем, разговариваем и думаем. И все, что нами достигнуто, оплачено очень дорого.

Живя без кожи, мы не можем не видеть, что живем неправильно. Что наши любимые глупы, нечестны, нездоровы, что сами мы — не те пушистые одуванчики, которыми хотели быть в детстве. А самое страшное — что мир уродлив и стремится к разрушению. Лучшее, что мы можем с этим сделать, —  выплеснуть это знание в мир, который не желает нас услышать. Он не будет ни добрым, ни злым, ему просто пофиг. О, да, да, можно пробить равнодушие и быть услышанным. Можно скользнуть поверхностно, польстить, понравиться или шокировать, вызвать гнев и отторжение. Это ты уж сам выбирай. Создание амплуа — дело добровольное. Но даже для этого нам нужно вкалывать как проклятым, ничуть не меньше, чем строителям мостов.

Даже если мы продолжим прятаться и писать по ночам — но это ночи, в которые мы работаем, пока другие спят. И в те часы, когда мы, как кажется, заняты другими делами, мы продолжаем создавать, спорить, чувствовать, видеть и бороться — прежде всего, с самими собой.  Проходят
годы, пока мы узнаем, что есть правила, по которым пишутся литературные произведения. И за это время мы стачиваем зубы и обламываем когти. А многие так и не узнают
этого, и уходят, устав от борьбы.

Все, что мы делаем, оплачено — нашими потом и кровью.

Поделитесь с друзьями:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники